Ваши творения кажутся философски глубокими — радикаль ными, но при этом основополагающими. Что определяет Вашу философию дизайна и какое послание Вы хотели бы передать будущим поколениям?

Я всегда считал, что одежда — это не маскировка, а откровение. Мода для меня — это психологический язык. Задолго до того, как стать дизайнером, я был психомоторным терапевтом; я понял, что тело говорит раньше слов. Начав работать с кожей, я открыл для себя другую форму языка — язык, написанный на коже, между защитой и открытостью, силой и уязвимостью. Моя философия построена на этом парадоксе: освободить тело че рез то, что, кажется, его сдерживает.

Кожа, если с ней обращаться как со второй кожей, становится инструментом эмансипации — она дарит уверенность, чувственность и силу. Она позволяет вам более полно жить собой. Я помню Джонни Холлидея перед его концертом на «Парк де Пренс». На нём был кожаный байкерский костюм с заклёпками, который я для него создала. Когда он надел его, он перестал быть просто курт кой — он стал его доспехами. Он придал ему смелости встретиться с огромной толпой, направить в нужное русло этот электрический ток, это желание.

А Селин Дион — момент благодати. Я посоветовал ей надеть один из моих палантинов поверх платья, как когда-то Мария Каллас. В этом жесте проявилась безмолвная родословная — передача величия и уязвимости. Она сразу это поняла.

Выйдя на сцену, она несла с собой невыразимую родословную женщин, которые превращают эмоции в искусство. Одежда должна не скрывать, кто мы, а помогать нам найти себя — придавать форму тому, что мы чувству ем, но не можем выразить словами.

Платье от Житруа позволяет вам стать больше собой, более живым, более гармоничным со своим собственным ритмом. Мода — это не украшение, это инструмент. Её цель — помочь нам раскрыться, кто мы есть на самом деле.

Существует ли, по-вашему, абсолютная форма красоты? Возвышенное — холодное и отстранённое или тёплое и человечное?

Я не верю в абсолютную красоту. Для меня красота живёт в напряжении — в хрупком балансе между силой и уязвимостью. Она не в симметрии или совершенстве; она в вибрации, возникающей, когда что-то реальное встречается с неизвестным.

Возвышенное для меня — это не мрамор, а кожа. Это тепло жизни, след истории, колебание перед жестом. Красота не статична; она трепещет. Моя ранняя работа психомоторным терапевтом на учила меня, что тело — это ландшафт эмоций. Движение раскрывает душу честнее, чем слова.

Когда я создаю одежду, я следую этому ритму — я создаю одежду, которая движется вместе с человеком, а не против него. Истинная красота начинается, когда внутреннее и внешнее говорят на одном языке. Для меня это и есть красота: человечная, интимная и живая.

Но однажды я понял, что одежда может стать продолжением того же исследования — ещё одним способом исцелить, раскрыть, освободить. Ткань стала своего рода кожей, а кожа — языком. Тело перестало быть предметом анализа, а стало предметом воспевания.

Не думаю, что я когда-либо «решал» заняться модой; Это произошло как призвание, почти по необходимости. Я помню те ранние годы в Ницце, затем в Сен- Тропе — свет, чувственность Юга, то, как люди с уверенностью и радостью наполняли свои тела. Эта средиземноморская энергия до сих пор живёт в моих работах.

Никто не говорил мне, что я принадлежу к высокой моде — именно женщины и мужчины, которых я одевал, заставили меня понять это. Когда я увидела, как идеально скроенная вещь может изме нить то, как человек стоит, двигается или смотрит на себя, я поняла, что нашла своё место. Мода стала для меня ещё одной формой терапии — не для исправления, а для расширения возможностей.

Как бы Вы описали архетип женщины, к которой Вы обращаетесь в своём творчестве? Она нестареющая, кочевая, декадентская, фаталистичная, похожа на вамп?

Женщина Житруа — это не архетип, она — отношение. Она — момент, когда контроль встречается с желанием, когда элегантность начинает пылать. Я не создаю одежду для определённого возраста или типажа; Я создаю одежду для того состояния ума, когда человек решает жить в собственном ритме. Она может быть кочевницей, футуристкой или декаденткой — часто сочетать все три сразу. Её отличительная черта — способность к трансформации. Она не ждёт восхищения; она создаёт свой собственный миф. Вокруг неё всегда царит движение — она не входит в комнату, а появляется.

Она знает, что сила и уязвимость — не противопо ложности, а сообщники. Она носит кожу не для того, чтобы провоцировать, а чтобы самоутверждаться — чтобы почувствовать свою силу, свою чувственность, свою свободу. Если бы мне пришлось описать её од ним словом, я бы сказал, что она живая: притягательная, непримиримая, в вечном движении. Какое изделие из Ваших коллекций лучше всего воплощает

Ваше представление о мастерстве?

Каждое изделие Житруа бросает свой вызов, но два творения выделяются как вехи как в плане техники, так и в плане эмоций. Топ Massai Minoray — одно из них. Он был создан непосредственно на манекене Stockman: каждая полоска кожи сшивалась вручную в трёх изме рениях, чтобы идеально соответствовать форме тела.

Он не был выкроен по выкройке, а создавался в пространстве, следуя анатомии, дыханию, ритму движения. Эта техника требует одновременно точности и интуиции — контроля мастера и инстинкта скульптора. В результате получается изделие, которое словно рождается из самого тела, а не добавляется к нему.

Какое изделие из Ваших коллекций было самым сложным в плане мастерства?

Каждое изделие Житруа — это свой вызов, но два творения выделяются. Топ Massai Minoray был создан непосредственно на манекене Stockman: каждая полоска эластичной кожи сшивалась вручную в трёх измерениях, чтобы идеально соответствовать фи гуре. Он не был выкроен по шаблону, а создавался в пространстве, следуя анатомии, дыханию, движению. Это требовало и контроля, и инстинкта — точности мастера и интуиции скульптора. Результат словно рождается из самого тела.

Кроме того, кожаные брюки Skin Jeans изменили пред ставление о коже. Мне нужен был материал, который мог бы двигаться, дышать и даже стираться, как де ним. Мы дважды тонировали кожу и вручную нанесли на неё патинирование, чтобы создать глубину, имитирующую потёртости джинсов, сохраняя при этом её чувственность и эластичность.

Парадокс, ставший осязаемым — кутюр, живущий настоящей жизнью. Оба изделия выражают то, что бросает мне самый большой вызов: преобразование материи без потери эмоций. Когда одежда движется вместе с человеком, а не вокруг него — именно тогда мастерство становится поэзией.

Your creations feel philosophically profound — radical yet essential. What defines your design philosophy, and what message would you pass on to future generations?

I have always believed that clothing is not a disguise — it is a revelation. Fashion, for me, is a psychological language. Long before I became a designer, I was a psychomotor therapist; I learned that the body speaks before words do. When I began to work with leather, I discovered another form of language — one written on the skin, between protection and exposure, strength and vulnerability.

My philosophy is built on that paradox: to liberate the body through what seems to constrain it. Leather, when treated like a second skin, becomes a tool of emancipation — it gives confidence, sensuality, and power. It allows you to inhabit yourself more fully. I remember Johnny Hallyday, before his concert at the Parc des Princes. He wore a leather- studded biker perfecto I had created for him. When he put it on, it was no longer just a jacket — it became his armour. It gave him the courage to face an immense crowd, to channel that electricity, that desire.

And Céline Dion — a moment of grace. I advised her to wear one of my stoles draped over her gown, as Maria Callas once did. In that gesture appeared a silent lineage — a transmission of greatness and vulnerability. She understood it instantly. When she stepped onto the stage, she carried with her that untold filiation of women who turn emotion into art.

Clothing should not hide who we are but help us find ourselves — to give shape to what we feel but cannot say.

A Jitrois piece allows you to become more yourself, more alive, more aligned with your own rhythm.

Fashion is not an ornament — it is a tool. Its purpose is to help us reveal who we truly are. In your mind, does an absolute form of beauty exist? Is the sublime cold and distant, or warm and human?

I don’t believe in absolute beauty. For me, beauty lives in tension — in the fragile balance between strength and vulnerability. It’s not in symmetry or perfection; it’s in the vibration that occurs when something real meets the unknown. The sublime, for me, isn’t marble — it’s skin. It’s the warmth of being alive, the trace of a story, the hesitation before a gesture. Beauty is not static; it trembles. My early work as a psychomotor therapist taught me that the body is a landscape of emotions.
Movement reveals the soul more honestly than words ever could. When I design, I follow that rhythm — I sculpt clothes that move with the person, not against them. True beauty begins when the inside and the outside speak the same language. That, to me, is beauty: human, intimate, and alive.

You’ve collaborated with icons such as Helmut Newton and Karl Lagerfeld. What was the common quality that united them — and that drew them to Jitrois?

Helmut and Karl were very different men, yet they shared the same fascination for truth — the kind that hides beneath the surface. When we worked together, it was never just about fashion; it was about the psychology of image, the connection between skin, fabric, and emotion.

Karl photographed my work like an architect of desire. His images for Jitrois were theatre — composed and luminous yet filled with tension. He transformed leather into something sacred and sculptural. Under his lens, my silhouettes became characters of light and shadow — powerful, sensual, enigmatic. Helmut, by contrast, stripped fashion to its essence.

In our 1998 collaboration, he revealed leather as instinct — photographing it like a second skin that exposes the psyche beneath. Those fragmented bodies, those urban tableaux, turned clothing into confrontation, identity, truth. What united them — and perhaps what draws artists and performers to Jitrois — is the belief that clothing is never decoration. It’s a mirror, sometimes merciless, sometimes redemptive. They recognised that tension in my work — between control and release, discipline and desire.

That same tension is what draws celebrities to Jitrois today. They see in it a space of truth — a language that speaks not to status, but to sensation. Jitrois doesn’t disguise; it reveals.

It gives confidence to vulnerability, armour to emotion. For those who live under the light, that balance between strength and nakedness is everything.

Will we ever see a new perfume by Jitrois?

Yes, there was a Jitrois perfume in the 1990s — a scent that captured the energy of its time: daring, nocturnal, full of desire. But fragrance, like freedom, must be reinvented with each generation. If a new Jitrois perfume were to emerge today, it would speak in a lower voice — intimate, magnetic, almost secret. The scent of skin after movement, of courage, of quiet intensity. Not an accessory, but a presence. Perfume, to me, is the invisible echo of a life fully lived — a trace that lingers long after the person has disappeared.

Which piece from your collections was the most challenging to create in terms of craftsmanship?

Every Jitrois piece carries its own challenge, but two creations stand apart. The Massai Minoray Top was sculpted directly on a Stockman mannequin — each band of stretch leather sewn by hand in three dimensions to shape perfectly to the body. It wasn’t cut flat on a pattern but built in space, following the anatomy, the breath, the movement. It demanded both control and instinct — the precision of a craftsman and the intuition of a sculptor. The result feels born from the body itself.

I don’t think I ever “decided” to enter fashion; it happened like a calling, almost by necessity. I remember those early years in Nice, then Saint- Tropez — the light, the sensuality of the South, the way people inhabited their bodies with confidence and joy. That Mediterranean energy still lives in my work. There wasn’t one person who told me I belonged to haute couture — it was the women and men I dressed who made me understand it. When rather than around them — that’s when the challenge becomes poetry. I saw how a perfectly cut piece could change the way someone stood, moved, or looked at themselves, I knew I had found my place.

Fashion became, for me, another form of therapy — not to fix, but to empower. How would you describe the archetype of the woman you address when designing? Is she ageless, nomadic, decadent, fatalistic, vamp-like? The Jitrois woman is not an archetype — she’s an attitude. She’s the moment when control meets desire, when elegance begins to burn. I don’t design for an age or a type; I design for that state of mind where someone decides to live by their own rhythm. She can be nomadic, futuristic, or decadent — often all three.

What defines her is her ability to transform. She’s not waiting to be admired; she’s creating her own myth. There’s always movement around her — she doesn’t walk into a room, she arrives. She knows that power and vulnerability are not opposites but accomplices. She wears leather not to provoke but to affirm — to feel her strength, her sensuality, her freedom. If I had to define her in one word, I would say she is alive: magnetic, unapologetic, in perpetual motion.

Which piece from your collections best embodies your idea of craftsmanship?

Every Jitrois piece carries its own challenge, but two creations stand out as milestones of both technique and emotion. The Massai Minoray Top was one of them. It was sculpted directly on a Stockman mannequin — each band of leather sewn by hand in three dimensions to shape perfectly to the body. It wasn’t cut flat on a pattern but built in space, following the anatomy, the breath, the rhythm of movement.

That technique demands precision and intuition at once — the control of a craftsman and the instinct of a sculptor. The result is a piece that feels born from the body itself, not added to it. Then there are the Skin Jeans Leather Pants, which pushed innovation to its limit. I wanted to reinvent leather as something alive, everyday, democratic — a leather that could move, breathe, even be washed like denim.

The material is tinted twice, then hand-patinated to create a depth that mimics worn jeans, while keeping the sensuality and resilience of leather. It’s a paradox made tangible — a couture piece that can live an ordinary life. Both pieces embody what challenges me most: transforming matter without losing emotion. For me, true craftsmanship isn’t about perfection — it’s about freedom achieved through control. When a piece finally breathes on its own, when it moves with the person rather than around them — that’s when the challenge becomes poetry.